сдерживаемая, обрушилась на него. Римские магистраты в провинциях, города и народы повсеместно низвергали его статуи. Вскоре им пришлось в этом раскаяться: Плавтиан вернул себе милость, вновь подчинил ум императора своей воле, и все, кто осмелился выступить против него, испытали его месть. Дион особо упоминает Рация Константа, пропретора Сардинии, человека достойного, которого преследовали в уголовном порядке за то, что он сверг статуи Плавтиана в своей провинции. Обвинитель осмелился заявить на суде, что скорее небо упадёт на землю, чем Север причинит какой-либо вред Плавтиану; и император, присутствовавший при этом, поддержал и повторил эти слова. Однако не прошло и года, как это столь решительное заявление было опровергнуто событиями; но в тот момент Север искренне верил в то, что говорил, и осыпал своего примирившегося министра милостями ещё более щедрыми, чем прежде.

Он назначил его консулом и позволил ему – что было беспрецедентно – учитывать консульские украшения, дарованные ему ранее за первый консулат, так что, будучи консулом в действительности впервые, Плавтиан именовал себя консулом во второй раз. Север разрешил ему, занимая эту высшую должность, сохранить меч префекта претория, который по правилам мог носить только римский всадник. Казалось, он почти желал, чтобы Плавтиан стал его преемником, и в одном из писем написал: «Я люблю Плавтиана настолько, что желаю умереть раньше него». Наконец, он выдал дочь своего префекта претория за своего старшего сына Каракаллу, уже несколько лет носившего титул Августа; но эта блистательная честь, вводившая империю в семью Плавтиана, стала именно причиной его гибели.

Богатства, которые новая невеста Плавтилла получила от отца в виде драгоценностей, убранства и экипажей, по словам историка, хватило бы на пятьдесят императриц; и это великолепное убранство было выставлено на обозрение города и перенесено или провезено во дворец через общественную площадь. Свадьба была отпразднована со всей возможной пышностью. Император устроил пир для всего сената; и не только столы были сервированы роскошно, но гости получили в подарок сырое мясо и живых животных.

Всё это великолепие празднеств и веселья вскоре обернулось трауром для Плавтиана и его дочери. Каракалла ненавидел префекта претория так же сильно, как его отец любил. Он не мог терпеть тираническую власть этого министра; его высокомерные манеры, пышность его экипажей, соперничавших с императорскими; сочетание на его лице знаков достоинств, которые не должны были совмещаться, и латиклава сенатора вместе с мечом префекта претория; наконец, дерзкая роскошь, с которой Плавтиан шествовал по Риму, заставляя бегунов расчищать перед ним путь, останавливать повозки и приказывать всем не смотреть министру в лицо, а опускать глаза в землю. Легко понять, насколько эти проявления наглости должны были раздражать молодого, жестокого и дикого принца, каким был Каракалла. От ненависти к отцу он, естественно, перешёл к ненависти к дочери. Он согласился на этот брак лишь по принуждению; и далёкий от того, чтобы обращаться с Плавтиллой как с женой, он не допускал её ни к своему столу, ни в свою постель; он проявлял к ней лишь презрение и отвращение и открыто заявлял, что, когда власть окажется в его руках, первое, что он сделает, – прикажет казнить отца и дочь.

Плавтиан почувствовал опасность; но до какой степени довела его эта боязнь и не замышлял ли он, чтобы от нее избавиться, преступных планов против жизни императора и его сыновей – это, как мне кажется, невозможно утверждать с уверенностью. Геродиан, который обвиняет его в этом, примешивает к своему рассказу обстоятельства, лишенные всякого правдоподобия, и принял за истину обман, устроенный Каракаллой. Дион выражается не совсем ясно и, давая достаточно понять, что Плавтиан питал надежды и желания, противные его долгу, он не обозначает прямо ни их плана, ни цели. Мы знаем только от этого писателя, что Плавтиан всегда имел во дворце шпионов, которые доносили ему обо всех действиях и словах императора, и что он скрывал в глубочайшей тайне то, что говорил и делал сам: поведение, конечно, подозрительное в министре, но которое не доказывает еще совершения преступления. Останемся в неведении насчет этого пункта, раз уж так необходимо: удовольствуемся изложением Диона.

Плавтиан, достигнув вершины богатства, был всегда бледен и дрожал, что историк приписывает, с одной стороны, излишествам разврата, расстроившего его здоровье, а с другой – страхам и желаниям, волновавшим его душу. Его смятение обнаруживалось так явно, что однажды навлекло на него упреки народа, который кричал ему в цирке: «Отчего ты дрожишь? Отчего ты бледен? Ты богаче, чем трое вместе». Они разумели Севера и двух его сыновей. Но если Плавтиан не мог скрыть признаков беспокойств, снедавших его, он нисколько не умалял своей гордости и надменности. Он противопоставлял гордыню угрозам Каракаллы. Он обращался сурово с этим молодым принцем, приказывал следить за ним, осведомлялся обо всех его поступках и утомлял его непрерывными выговорами. Он даже не заботился устранить справедливые причины жалоб, которые подавала скандальная поведение Плавтиллы. Ослепленный уверенностью в дружбе Севера, он считал, что может безнаказанно отважиться на все; и действительно, Каракалла никогда не сумел бы погубить его, пока его отец оставался ослепленным в отношении этого министра. Но чары наконец рассеялись.

Никто не осмеливался открыть рот против Плавтиана. Приближение смерти дало эту свободу Септимию Гете, брату императора; и в последние минуты своей жизни, так как он уже не боялся префекта претория и сильно ненавидел его, он разоблачил его совершенно в разговоре, который имел с Севером. Дион не передает нам подробно, что сказал Гета; но он утверждает, что Север был поражен этим и что с этого момента он уже не питал к Плавтиану прежнего уважения и значительно урезал его власть. Это охлаждение со стороны императора было весьма благоприятно для замыслов Каракаллы, и он воспользовался им, чтобы удовлетворить свою месть.

По согласию с Евводом, вольноотпущенником, бывшим его воспитателем, он уговорил трех центурионов, из которых одного звали Сатурнин, пойти и объявить Северу, что Плавтиан поручил им вместе с семью их товарищами убить императора и его старшего сына в тот же самый момент и что он дал им это приказание письменно. Этот донос был сделан по окончании зрелища, только что представленного во дворце, и когда все собирались садиться за стол: все обстоятельства, доказывающие нелепость обвинения; ибо, как замечает благоразумно Дион, если бы Плавтиан хотел совершить подобное покушение, он не выбрал бы ни местом действия Рим и дворец, ни временем – момент, когда император окружен всем своим двором, ни исполнителями – сразу десять центурионов. Но кто когда-либо слышал о письменном приказе в подобном случае? Тем не менее Север не отверг этого донесения; и что расположило его поверить ему, так это суеверное внимание к сну, который он видел ночью и в котором ему казалось, будто он видит Альбина живым и готовящимся пронзить его.

Плавтиан был немедленно вызван и, ничего не подозревая, явился с такой поспешностью, что его мулы при падении свалились во дворе дворца: что Дион отмечает как предзнаменование несчастья, которое должно было с ним случиться. Этот министр был удивлен, увидев, что тех, кто его сопровождал, задержали у ворот и что дозволено войти было только ему одному. Он почувствовал некоторое недоверие; но было уже поздно отступать, и он предстал перед императором и его сыном. Север говорил с ним очень мягко. «Как, – сказал он ему, – вы могли забыть мои благодеяния до такой степени, чтобы хотеть лишить нас жизни?» Плавтиан, удивленный такой речью, собирался оправдываться, и Север слушал его; но Каракалла, предаваясь порыву и ярости, весьма недостойным его сана, бросился на префекта претория, вырвал у него меч, ударил его кулаком; и он убил бы его своей рукой, если бы отец не помешал ему. Молодой принц приказал солдату убить Плавтиана: что и было исполнено немедленно в присутствии Севера, который играет здесь весьма странную роль.